В чужом ряду. Первый этап. Чертова дюжина - Страница 90


К оглавлению

90

Погоны Шабанову вернули и дали краткосрочный отпуск. Целых пять дней.

Дом в Малом Козихинском переулке уцелел. В квартире Глеба никто не жил, переселение, подселение и уплотнение еще только начиналось. Куда подевались соседи, он не знал. Отметившись в комиссариате, получил командировочное удостоверение, паек, хлебные карточки и билет на поезд. Впереди пять дней полной свободы. Но на четвертый день его навестили гости, ворвались, словно во вражеский блиндаж. Четверо в форме офицеров МВД и двое в штатском. Глеба застали с намыленными щеками и опасной бритвой в руках, с полотенцем на шее и мокрой головой. Втащили в комнату, усадили на стул и приказали сидеть и не шевелиться.

— Сейчас вам будут задавать вопросы. Отвечать четко, быстро и конкретно. Все понятно?

— Да ради бога. Только можно было не устраивать здесь этот цирк.

В комнате с ним остался один человек в штатском с пистолетом в руках. И, судя по его физиономии, такой выстрелит, не задумываясь. Минуты через две дверь отворилась, вошел невысокий полный мужичок с лысой головой и маленькими свиными глазками. Ничего особенного. Осмотревшись, он взял стул и сел напротив хозяина.

— Вы Глеб Шабанов? Летчик?

— Все правильно.

— Леонида Хрущева помните?

— Конечно, помню. Мой друг.

Теперь он понял, кто к нему пожаловал.

— Я был на том месте, где разбился его самолет. Мы ничего не нашли. Вы были участником того боя?

— Да. Вышли в зону скрытого немецкого аэродрома, о котором нашим разведчикам не было известно, и попали в ловушку. В воздух поднялась стая «фоккеров». Силы оказались неравными. Шесть наших самолетов подбили. Мы тоже постарались.

— Леня погиб?

— Нас в живых осталось двое. Я и Леня. До линии фронта было слишком далеко, попали в плен к немцам.

— Почему вас не расстреляли?

— Немцы летчиков не расстреливают. Вербовать пытались, но ничего у них не получилось.

— Вы были вместе?

— Нет. Леню изолировали, когда узнали его имя, он не успел сжечь документы.

— Так как же вы можете утверждать, что он жив?

— Я видел его в конце 44-го на пересылке в Польше. Пересыльный лагерь «Кшиштинница». Поговорить нам не удалось, но он был жив И отлично держался. Потом меня угнали на запад, а куда Леонида, не знаю, железнодорожная ветка там была только западная.

— Если он, как и вы, попал на запад, значит, вас освобождали союзники?

— Да.

— Эти тоже пытались вербовать?

— Не очень настойчиво, все больше пугали. Я уверен, что Леня еще вернется. Он жив, я в это верю.

Похоже, папочку не обрадовал оптимизм товарища.

Никита Сергеевич встал и ушел, не обронив больше ни слова. Ушли все. Шабанов вернулся в ванную и спокойно добрился.

На следующий день, когда он собирал свой вещмешок, готовясь к отъезду, энкавэдэшники снова вернулись. С ним никто не разговаривал. Вывели на улицу, посадили в машину и увезли в лефортовскую тюрьму. На допрос вьгзвали только один раз, точнее, на оглашение приговора. Полковник с безразличием взглянул на арестованного.

— У меня предписание, — сразу сказал Шабанов, — я должен уже находиться в поезде и ехать на Дальний Восток. Меня мобилизовали…

— Устроим. Поедешь на Дальний Восток. Мы всех шпионов туда направляем. Ознакомься с приговором. Десять лет и пять лет поражения в правах.

— За что?

Полковник ехидно улыбнулся:

— За то, что мудак безмозглый!

Он достал из-под папки газету и развернул ее.

Шабанов увидел портрет Лени Хрущева в черной рамочке. Глеб склонился над столом — газета датировалась маем сорок третьего года.

«В неравном бою под Сталинградом погиб летчик-истребитель гвардии старший лейтенант Леонид Никитович Хрущев. Постановлением Комитета Обороны СССР Леонид Хрущев награжден орденом Боевого Красного Знамени посмертно…»

— А если он вернется живым? Вопрос прозвучал глупо.

Шабанова вернули в камеру. Несколько дней мариновали в одиночке, а потом отправили по этапу на Дальний Восток. С тех пор он никогда больше не высказывал собственных предположений и никого ни в чем не уверял. Меньше знаешь, крепче спишь. Лежа на нарах, он часто вспоминал Леньку Хрущева. Где его теперь носит? Куда закинула взбалмошного старлея судьба? «Каждому свое!» — гласил лозунг на вратах Бухенвальда. Пора бы и на Колыме похожие развесить.


12.

Парочка не очень мощных фонарей, висящих по обеим сторонам парома, долгое время высвечивала черную воду реки, и только когда до берега оставалось рукой подать, начали проявляться контуры пристани.

— Что ты видишь, Елизар? У меня двоится или множится?

— Это называется «приплыли, Вася».

— Говори толком.

— Военные грузовики с солдатами ждут парома.

— Хочешь сказать, мы влипли?

— А кто его знает? Ты на видок свой посмотри. Оборвыш, а не офицер.

— Надо погоны сорвать.

— Имей достоинство, капитан Муратов. Я погоны не сорву. Если не судьба нам ускользнуть, значит, надо держать удар.

— Черт, и гражданку взять негде! Хоть шкуру с коровы сдирай. Может, в воду прыгнем?

— Нас уже видят. Спрячь планшет с паспортами под доски, они нас точно погубят.

— В паспортах наше спасение.

— Если дождемся, когда паром вернется на этот берег, достанем. Торопиться некуда. Мы не знаем, где находимся.

Муратов быстро снял с плеча планшет, присел на корточки и впихнул его в щель между дощатым покрытием и понтонами.

— Был бы верующим, перекрестился.

— За коровами спрячемся.

— Видишь офицеров на причале? Шарахаться от них — только подозрение вызовешь. И не трепыхайся, как невеста перед брачной ночью, ты никакого преступления не совершал. Разве что военный самолет потопил. Но кто докажет, что ты сделал это умышленно?

90